Рубрика: Дневник

Эдичка вернулся из известного на всю страну пионерского лагеря «Артек», отработав там несколько лет подряд пионервожатым. Тогда же, в 95-м, он приехал в Курган и привёз с собой гештальт-тренинги и театр абсурда.

Эжен Ионеско, Жан Жене, Славомир Мрожек и, конечно же, Сэмюэл Беккет. Мы ставили «Театр II», «Приходят и уходят» и «Звук шагов». До сих пор в голове звучат Танины реплики из спектакля. Звучат, произнесённые её голосом и с теми особыми интонациями, которые были найдены после долгих обсуждений, репетиций и поисков смыслов. Тех смыслов, что были заложены автором, и тех, что находили отклик у исполнителя.

Пока однажды вечером, тогда ещё совсем дитя, она не позвала мать и не сказала: «Мама, этого мало». Мать: «Мало?» Мэй, так звали дитя: «Мало». Мать: «Что ты говоришь, Мэй, мало? Что ты хочешь сказать, господи, Мэй, что такое мало?» Мэй: «Я хочу сказать вот что, мама. Я должна слышать звук шагов, каким бы слабым он ни был». Мать: «А самих шагов разве мало?» Мэй: «Да, мама, самих шагов мало. Я должна слышать звук шагов, каким бы слабым он ни был».

© Сэмюэл Беккет, «Звук шагов», 1975

Театр абсурда открывал небольшую лазейку, как в сказке про Алису. Через неё можно было сбежать в мир, в котором правильно вкладывать в происходящее свои смыслы и выстраивать свои связи между кусками реальности. 

А гештальт-тренинги дали нам уверенность в себе, сблизили и помогли создать команду. На тренингах было что-то простое. Погружение в определенную ситуацию и проживание её под красивую медитативную музыку. Вопросы, на которые нужно было самостоятельно найти ответы и оставить эти ответы себе. Не обязательно вербальные. Ответы, приходившие в виде ощущений, образов или слов. И были задания, которые помогали нам больше доверять друг другу. Например, стоя на краю высокого стола, просто упасть назад, в руки стоящих за твоей спиной ребят, которые нежно ловили тебя и ставили на пол. 

Днем я работал на заводе, ремонтировал телефонные аппараты, играл с обычными работягами в «тысячу», попивая портвейн, а по вечерам и в выходные отправлялся в театр-студию играть пьесы театра абсурда.

Это очень таинственное и затягивающее действо, когда вокруг талантливого человека собирается какая-то тусовка, объединённая одной атмосферой и общей целью. Пусть странной, не сразу понятной и, конечно, у каждого из участников немного своей, но дающей ощущение особого сообщества и взаимопонимания.

Это несколько раз повторялось в моей жизни, примерно так же. Было что-то похожее с Ириной Павловой, Ильёй Маныловым и Светой Спириной. Но самое первое и самое сильное — это, конечно, Эдичка Шипицин.

Мы называли его именно Эдичка. Обнимались всей группой при встречах и расставаниях, долго провожали друг друга, гуляя по ночному городу после репетиций и тренингов, — никак не могли расстаться. Эдичке удалось создать коллектив, в котором каждый чувствовал себя индивидуальностью, творческой единицей и при этом важной частью этого единого целого — безымянного театра-студии.

В то время для меня, так же, наверное, как и для многих в моем возрасте, были важны вопросы, на которые не было и не может быть правильных и однозначных ответов. Сложные и неразрешимые вопросы, подобные коанам Дзен. «Ни мораль, ни религия не имеют отношения к сути любого отдельно взятого коана, ответом на коан является переживание». «Звук шагов» звучал тогда, как звук хлопка одной ладони, придавая необычайный смысл и вес всему происходящему, постулируя абсурдное и поэтому незыблемое утверждение: «смысл жизни — в самой жизни».

После предварительной подготовки эзотерическими обществами 90-х, после нескольких лет абсурда армии мне как натуре, склонной к размышлениям над великим и неоднозначным, эта атмосфера и вопросы казались близкими и обыденными. Что ещё заставит так сильно почувствовать вкус жизни, как ни хороший вопрос «жизни, Вселенной и всего такого»?

Как-то, находясь всё ещё в поиске ответов на подобные вопросы я спросил у Эдички:

— Все говорят, что нужно встать на сторону добродетели и сострадания. Выбрать самопожертвование и любовь, отрицая любое зло и ненависть. Отказаться от гордыни. Подставить вторую щёку. Смирить своё животное начало. А можно мне не выбирать? Не хочу отказываться ни от какой части себя и своей жизни.

Меня крестили в уже сознательном возрасте, лет около десяти. Бабушка привела меня в храм, священник сказал мне повторить молитву, плюнуть три раза через левое плечо и «отречься от сатаны, от всех дел его, всех ангелов его, от всякого служения ему и от всякой гордыни его». Делать этого я, конечно же, не стал, подумав: «Кто знает, может быть, ещё пригодится». Повернул голову налево и подмигнул сам себе левым глазом.

Я всегда сомневался. Особенно в вопросах выбора стороны. Раньше я просто сомневался, не доверял взрослым и хотел проверить всё сам, а сейчас я твердо уверен, что, отрекаясь от чего-то, клеймя это, отталкивая, мы лишь ограничиваем себя, отрезая именно от себя половину мира и всего существующего в нём. 

Я никогда не выскажу однозначно осуждающего или одобряющего мнения. Я предпочту сказать что-то типа: «В то время, в той ситуации, для конкретно этого человека это был единственно возможный способ действовать и интерпретировать эту реальность». Пространство вариантов бесконечно, и ни один из них не является ни правильным, ни ошибочным. Ты никогда не сможешь учесть все детали. 

Я не помню дословно того ответа, который дал мне Эдичка, но смысл его был таков: «Всё относительно, не парься. Благо для одного есть зло для другого». И это прозвучало для меня очень и очень подтверждающе мою модель мира.

Позже я узнал, что есть абсолютное зло. Но существует оно не где-то в аду или в дьявольских обрядах сатанистов. Оно мирно живёт среди нас, притворяясь чем-то обыденным, обычным и приемлемым. Бытовое насилие, нетерпимость. Но это уже совершенно другая история.

Самое большое и важное, что сделал для нас Эдичка, — он дал нам уверенность и свободу. Научил смотреть глубже, полнее воспринимать окружающее и сделал небольшую прививку хорошего вкуса. Тогда же началось мое знакомство с хорошим кино. Эдичка показывал нам фильмы Тарковского, Параджанова и Муратовой, Пазолини, Годара и Гринуэя, развивая наш вкус и способность думать.

Я был под сильным впечатлением от их сложности и наполненности, от этих безумных и ярких образов и до сих пор люблю подобное искусство. Искусство, в котором смыслы бесконечно наслаиваются друг на друга и кажется, что никогда не доберёшься до самой сердцевины. Можно пересматривать их, открывая каждый раз что-то, что не замечал раньше, находя новые рифмы к уже понятому и прочувствованному и просто любуясь красотой момента.

Осенью в студию пришли новые ребята, и тогда, посреди всей этой движухи и поисков ответов на главные вопросы, я познакомился со своей первой женой. 

— Хочешь палочку? — сказала она, предлагая поделиться со мной половинкой Твикс, пока мы шли, всё так же толпой, после одного из занятий по улице Ленина в сторону пригородного вокзала.

Я не отказался. Через некоторое время встреч и свиданий, после одной из проведённых вместе ночей я обвинял её в неприступности и в шутку шантажировал:

— Если пройдёт ещё одна такая тяжёлая ночь, то она будет последней в наших отношениях!  

Не знаю, что сработало: то ли шутка, то ли шантаж, но вскоре произошёл первый в моей жизни секс. Мне тогда шёл примерно двадцать первый год.

?‍♂️

На каждой советской кухне есть радиоточка — динамик в полосатой рифленой коробке. Он соединён двумя проводами с главной станцией, которая передаёт сигналы точного времени, новости, песни по заявкам радиослушателей или аудиоспектакли и готова оповестить страну, если случится ЧП или ядерная угроза.

Каждый день в шесть часов утра из динамика звучит гимн Советского Союза, ставший для многих на долгие годы первой и единственной мелодией будильника. А я иногда просыпаюсь перед шестью часами, не одеваясь иду на кухню, включаю радио, забираюсь с ногами на табуретку и жду.

Сначала звучат сигналы точного времени: 4 коротких и один длинный. Сразу после них торжественным аккордом начинается Гимн. Мне нравится мелодия, её звучание, торжественность момента и ощущение причастности к чему-то огромному. Сидя на табуретке в трусах и майке, на корточках, обняв колени руками, я дослушиваю гимн до конца и ухожу обратно в кровать поспать ещё часок перед школой.

Я не любил уроки истории, хотя уважал учительницу и восхищался ей. Мне было очень трудно уложить в голове все эти даты и факты из прошлого. И ещё мне всегда с трудом верилось в пафосные речи о свершившейся революции, светлых идеях коммунизма, подвиге советского народа и скорой победе мировой революции. Но в душе остались те образы, которые окружали меня в детстве и успели за это время стать близкими. Я жил внутри этой идеологии, которой было пропитано всё — от оформления спичечных коробок до архитектуры, включая эстраду, кино и театр.

Образы, которые жили в пламени галстуков-костров на шее или под красным лаком на пионерских значках. Образы, к которым обычно прилагался блеск в глазах и вера в светлое будущее. Они присутствовали в огромной надписи «СЛАВА КПСС» на крыше длинного цеха завода. Жили в замысловатых и богатых на детали гербах, в их колосьях, перетянутых лентами с надписями «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», написанные на всех языках союзных республик. В оформлении грамот и наград. В красном бархате знамён. В бесконечных образах Ленина, воплощённых в портретах, бюстах и барельефах в каждой школе и памятниках на каждой площади. В рассказах про печника или чернильницу из хлеба. В ярких рубиновых звёздах Кремля и торжественности боя курантов.

Передо мной был огромный, сложный и одновременно простой, подчиняющийся одной идее мир, частью которого я должен стать. Мир, который я впитывал в себя в ожидании большой жизни, которая вот-вот наступит.

Я успел побывать октябрёнком и пионером, но, когда пришло время вступать в комсомол, страна начала признаваться себе, что не справилась и выбранный когда-то путь оказался ложным. Началась перестройка, ВЛКСМ отказался от идеологии марксизма-ленинизма, а Дворец пионеров сменил своё название на Дворец творчества юных.

Появилось много новых слов, вещей и образов из другого мира: «Пепси», вкладыши от жвачек «Турбо», плееры «Касио», сигареты «Мальборо», джинсы, часы «Монтана» на 16 мелодий. Свободная торговля, свобода слова, свободный курс рубля, приватизация. На эти происходившие в стране изменения выпало моё взросление и начало сознательной жизни.

Всё произошедшее в стране в 90-х хочется сравнить со смертью близкого человека. Изменилось многое, умерла та великая идея, которую нам внушали всё детство, не стало СССР, и из недолгого заточения в армии я вернулся в совершенно другую страну. Прощание с этой эпохой началось ещё до армии, но окончательное осознание новой реальности пришло уже позже, после возвращения домой.

В тот момент не было никакого сожаления или тоски. Весь мир воспринимался как данность, не было стремления что-то изменить или удержать от изменений. Я был открыт новому и радовался этой свободе.

Моя свобода в выборе дальнейшего пути совпала со всеми новыми свободами обновленной страны. Вернувшись в Курган, я сделал модную стрижку «площадку», нашёл очки с откидывающимися тёмными стёклами и пошел работать на завод.

Конечно, я не забыл про Дворец пионеров и театральный кружок, который был рад мне, помнил меня и за это время обзавелся новым режиссёром и художественным руководителем — Эдичкой. Вместе с Эдичкой и благодаря ему я начал впитывать совершенно новую для меня культуру и открывать новые смыслы и новые двери. Я искал идеи и ценности взамен тех, что ушли в 90-е. Ушли, но успели отпечататься в детском сердце.

У-вэй

Однажды смысл всех книг про Дао, дзен и ушу, которые я тогда ещё не прочёл, материализовался в спортзале одного ДК города Кургана. Я стал ходить на тренировки по Вин Чун и вскоре на одном из занятий получил от тренера больной шлепок по спине и вопрос:

— Зачем ты это делаешь?

Я часто пытался чем-то развлекать себя и окружающих, как и все дети. В тот момент я дурачился, вместо того чтобы повторять сложные движения комплекса «Пяти зверей».

Подобные вопросы задавали многие из моего окружения: родители, учителя. Но все они произносили эти слова «на автомате», вкладывая в них другой смысл — «перестань», «ты меня раздражаешь» или «не делай так больше», с явным стремлением подавить и нотками разочарования.

Тогда же мне не было стыдно или обидно — тренер спросил меня как равного. Его слова несли именно тот смысл, который в них заложен. Они прозвучали эхом того вопроса из детского сада, возникшего во время игры. Я снова не нашёл ответа, но заметил, как вопрос чудесным образом останавливает бессмысленное движение, давая возможность вглядеться в его источник и наблюдать за всем происходящим со стороны, не вмешиваясь в естественный ход вещей.

— Дети — это зеркало своих родителей.

Ещё одна фраза, которую я услышал от тренера. Он говорил её, чтобы пристыдить нас, и продолжал: «Если вам наплевать на себя и на то, как вы выглядите, не позорьте хотя бы своих родителей». Но в меня запал смысл первой фразы: я — зеркало. Я не просто отражаю всё, что происходит вокруг — я впитываю и копирую окружающее и становлюсь тем, что вижу. Я стал наблюдать и замечать это в себе и других.

Вуди Аллен уже получил кучу наград и номинаций за «Зелига», а я начал задумываться и пытаться понять — что во мне именно моё, а что из всего этого я просто скопировал с родителей и окружения. Где за всеми этими отражениями нахожусь я? Довольно стандартный для всех период полового созревания, взросления и бунтарства — отделиться от семьи и окружения. Противопоставить себя не только им, но и обществу в целом.

Институт

Несмотря на то что родители видели моё будущее на заводе, они понимали, что важно получить образование: операторы станков с ЧПУ зарабатывают гораздо больше обычных работяг. Окончив школу, я пытаюсь поступить в Курганский машиностроительный институт на направление «информатика и вычислительная техника», но по баллам я прохожу только на инженера сварочного оборудования.

Я не хочу идти на сварку, но мне обещают шанс перевестись на втором или третьем курсе, которым я так и не воспользуюсь. На сварке трудно учиться. Вместо пар — пиво и посиделки с однокурсниками в ближайшем сквере. Проходит полгода, и на экзамене по высшей математике я не понимаю, что от меня хотят. Я близок к отчислению и передо мной стоит выбор — учиться изо всех сил, договариваться, предпринимать попытки пересдать проваленный экзамен или идти в армию.

Выбор

Желание идти наперекор родителям и общественному мнению только усилилось и я выбрал армию. Всё выглядило так, как будто я просто плыл по течению — пришло время, и я не стал сопротивляться. Но все-таки это был мой выбор — не прятаться и прийти в военкомат.

У службы в армии плохая репутация, все пытаются её избежать, косят, отмазываются и поступают в институты. В то время страх армии усиливался множеством «горячих точек», возникавших с распадом Советского Союза.

Я примерно представлял, что меня может ждать — что-то похожее на дедовщину присутствовало в моей школе. Я даже допускал, что я попаду в одну из этих горячих точек. Я был не против.

Идет 1993, мне 17, до осеннего призыва ещё полгода, и, чтобы скоротать время, я иду на Курганский автобусный завод закручивать шурупы в обшивку автобусов советской реверсивной отвёрткой.

Я ставлю пластинку, сажусь на ручку кресла, упираясь локтями в колени, подпираю руками подбородок и слушаю.

На пластинке монолог Аркадия Райкина «Холостяк». Я включаю его снова и снова, до конца не понимая смысла некоторых фраз, но смеюсь в тех местах, где смеётся зал. Мне нравится, как Райкин произносит этот текст, я невольно запоминаю на всю жизнь финальную фразу: «Но если меня в тихом месте прижать к тёплой стенке, со мной ещё очень-очень можно… поговорить. О природе, о поэзии и о вас, женщины!»

Сколько я себя помню, дома стоит ламповая радиола, а пара ящиков комода заполнены пластинками, купленными родителями. Большей частью это советская эстрада, а еще много сказок, пьес и стихов. Радиола «Сириус 311» сделана в Ижевске, и стоит в углу большой комнаты на тонких и высоких ножках. Кроме того, что она воспроизводит пластинки она ловит радиостанции, вещающие на длинных, средних и коротких волнах. И я иногда переключаю её в режим радио, кручу ручку настройки и слышу далёкие шумы, помехи и голоса на чужих языках.

У меня никогда не было слуха. Одна робкая попытка попасть в школьный хор дала понять мне это. Простой тест — пропеть ноты, близкие к тем, что сыграл преподаватель, — я провалил. Мне нравился школьный хор, но не настолько чтобы непременно в него попасть. Мне казалось, что внутри, у себя в голове я пою прекрасно. У меня даже тембр голоса и все интонации идеально совпадали с оригиналом. До тех пор пока я не открывал рот.

В радиокружке я собрал музыкальный дверной звонок. Он играл мелодию песни «Подмосковные вечера». Самое её начало, первые десять нот — «Не слышны в саду даже шорохи». Я подбирал тон и длительность каждой ноты на слух, и помню, как отреагировали ребята из кружка, услышав мелодию: их лица немного перекосило, они посоветовали мне настроить его точнее, используя специальный прибор. Но я, конечно же, делать этого не стал. Ещё немного настроил мелодию на слух, подключил звонок, и он долгое время извещал домашних о том, что кто-то стоит за дверью.

Общаясь с ребятами из театрального, я знакомлюсь с The Beatles, Queen, Scorpions, Depeche Mode и Led Zeppelin. Покупаю гитару и начинаю учиться на ней играть.

Несколько исписанных тетрадей с текстами песен, и аккуратно, над строчками — аккорды. Русский рок, походные и бардовские, романсы и песни из кинофильмов — всё, что пели тогда под гитару в театральном кружке. Многие из них я слышал впервые.

Я начинаю вникать, как устроены ноты и музыка, запираюсь в туалете, чтобы никому не мешать и мучить гитару, настраивая её, отрабатывая бой, перебор и смену аккордов.

Принцип настройки гитары достаточно простой: ты зажимаешь струну на определённом ладу, и она должна звучать в унисон с другой, открытой. Но эти две струны даже на идеально настроенной гитаре звучат для меня совершенно по-разному — тембр я воспринимаю более остро, чем высоту звука. Зажатая струна звучит всегда суше и скромнее открытой, у которой богатый и наполненный звук.

Я никак не мог понять, как это вообще возможно? Как вычислить в этом звуке то, что должно звучать одинаково? Но в какой-то момент я уловил и начал слышать то биение, ритмичное изменение громкости звука двух звучащих одновременно, близких, но не совпадающих нот. Чем точнее настроены струны, тем медленней это биение. Когда оно пропадает совсем — струны звучат в унисон. Идеальный слух у меня от этого не развился, но я научился настраивать гитару.

Этот опыт дал мне понять и почувствовать, что добиться цели можно, не обладая какими-то особыми талантами или способностями. И это правило подтвердилось потом не раз, в том числе — когда я всё-таки поступил в театральный институт после нескольких безуспешных попыток. Иногда бывает достаточно твоего желания и упорства.

Но пойдёшь ли ты дальше, понимая, что все следующие шаги будут даваться тебе с таким же трудом? Будут ли новые цели стоить подобных усилий? Я до сих пор не могу ответить на эти вопросы. Но, однозначно, чем сложнее цель, тем ценнее она для тебя. Главное — давать себе отдохнуть.

Когда я стал выбирать и покупать музыку сам, проигрыватели пластинок заменили более компактные и удобные кассетные магнитофоны. Переписать альбом на кассету достаточно просто, ты можешь сделать это сам. Появилась куча салонов звукозаписи, в том числе один — по дороге в школу.

Ночами длинными, вытаращив глаза,
Мы переписывали и писали, переписывали и писали.
Качали в себя любую музыкальную информацию,
Которая была гораздо важнее развала Союза.
Хозрасчёта и гласности.

Курара

Кино, Аквариум, Наутилус Помпилиус, Аукцион, Крематорий, Алиса, Гражданская оборона — первые капли того водопада, что хлынул в нас и с каждым следующим годом становился только шире и сильнее.

Эпоха аналогового звука закончится для меня только в начале 2000-х, а до этого кассеты будут самым популярным и простым способом хранения и воспроизведения музыки.

Нет ничего полезней хорошей книги.
Особенно если нужны пыжи для патронов.

У. Черчилль

—

Я рос в обычной рабочей семье. У бабушки и мамы не было высшего образования, и идеал моего будущего они видели в том, что я, как все, пойду работать на завод. История и литература давались мне в школе труднее всего. 

Книги, которые задавали читать в школе, прошли мимо и остались лежать нетронутыми на полках школьной библиотеки. Я заучивал некоторые стихи на перемене перед уроком, чтобы забыть их на следующей, получив нужную оценку в дневник. Я так и не прочёл ни «Войну и Мир», ни «Отцов и детей».

Но я регулярно ходил в библиотеку рядом с домом, на улице, сразу за которой начинались железнодорожные пути. Мне нравилось бродить по её залам между стеллажами, выбирать книги, рассматривать иллюстрации и вдыхать их запах. У библиотечных книг он особый: к настоявшемуся запаху бумаги, чернил и клея добавлен запах сотен рук, через которые они прошли.

Я брал максимальное количество книг, которое можно взять за один раз, и они лежали у меня дома до тех пор, пока не приходило время их сдавать. Потом нёс их обратно и брал новую партию. Каждый раз я уходил из библиотеки с уверенностью, что именно эти книги, которые взял сегодня, я обязательно прочту. И каждый раз возвращал их с угрызениями совести, так и не осилив более 20 страниц. 

Некоторые мне всё-таки удалось прочесть, и они произвели на меня огромное впечатление. Я был с головой погружён в «Мастера и Маргариту», не пропуская частей про Понтия Пилата, увлечён «Мечтой Мира» Райдера Хаггарда, саундтреком к которой стал винил Best of Scorpions, и продирался в тишине и «общей грусти слабой жизни» сквозь «Котлован» Платонова.

«Голова профессора Доуэля», «Человек-амфибия», «Война миров», несколько книг про Шерлока Холмса и романов Жюля Верна. Пожалуй, это весь список литературы, которую я прочёл за школьные годы. Почти все — в башкирской деревне Таргул, на родине отчима, куда нас увозили с сестрой на лето. Чтение книг было одним из немногих интересных занятий в этом далёком месте. Ещё катушечный стереомагнитофон и живой ёжик, принесённый из леса.

В конце восьмидесятых, во времена перестройки, в стране, которая тогда ещё называлась СССР, стали популярны восточные единоборства, экстрасенсы и настал какой-то бум оккультизма, теософии и эзотерики. На телеэкранах появились Кашпировский и Чумак. Джуна Давиташвилли исцеляла бесконтактным массажем. Стали популярны Рерихи, вспомнили Блаватскую.

Меня это не обошло стороной. Бабушка ставила банки с водой перед телевизором, а я начал с журнала «АУМ. Синтез Мистических учений Запада и Востока», который посоветовала мне подруга мамы — Лариса. Мы обсуждали с ней прочитанное, делились мыслями и эмоциями. Я очень благодарен ей за тот период: она стала для меня чем-то вроде гуру и заронила в меня крупицы осознанности, благодаря которым я стал задавать правильные вопросы.

«АУМ» — журнал Русского эзотерического общества Нью-Йорка, в котором печатали Анни Безант, выдержки из Книги Творения, Упанишад и Пифагора. Потом был Новый завет, книги Ошо, «Кости и плоть Дзен» и «Основы медитации» Каптена.

Двигать предметы взглядом я так и не научился, зато заметил за собой интересную способность к эмпатии: я давал свои книги друзьям, а когда они их возвращали, я перечитывал их уже глазами этих друзей, открывая какие-то новые смыслы. Я как будто чувствовал предыдущего читателя или воображал себя на его месте.

Я замечал это даже с библиотечными книгами. Их читателей я не знал, но казалось мог улавливать какие-то отголоски их мыслей и эмоций. Такие книги было проще читать — мир созданный предыдущим читателем витал где-то рядом и проникал в меня вместе с особым запахом этих книг. Совершенно по другому воспринимались новые, только купленные книги, с местами склеенными страницами, бившие в нос ароматом типографской краски — продираться сквозь них было трудней.

Сейчас уже не получается так эмоционально, глубоко и объёмно воспринимать новые книги и погружаться в них, как в детстве. Со временем мы становимся невосприимчивы ко всему новому, что не вписывается в нашу картину мира, уже сложившуюся и такую устойчивую.

— Тебе кого больше хочется, мальчика или девочку?

© Андрей Тарковский, «Зеркало», 1974

Последняя фраза прозвучавшая в фильме и безмолвный ответ на него героини Тереховой стали жирной финальной точкой повествования и проникнуты безысходностью и невозможностью повлиять на наше близкое и, одновременно, такое недостижимое, будущее. Из поколения в поколение мы копируем модели поведения, культурные установки и отношения к ситуациям, редко пытаясь вникнуть и осознать свое место в контекстах семьи, истории и своей страны. Понять, почему мы оказались именно в этой точке, в этом окружении, и в этой ситуации. Этот дневник для меня — попытка осознать и охватить контекст, найдя и обозначив свои место и путь. 

В этой финальной фразе фильма я чувствую бесконечную боль и обреченность. Она дает тебе иллюзию выбора, совершив который ты только нагрузишь себя бременем ответственности за него, но никак не сможешь повлиять на результат. Весь фильм, с чередой его «закрючкованных» воспоминаний, всплывающих из глубин прошлого, отражает в своем зеркале многие поколения русских семей с вечно отсутствующим по разным причинам отцом. В какой-то степени этот фильм, все мужчины и женщины присутствующие в нем, — про меня и мою семью. 

Всё мое детство и юность самыми близкими мне людьми были женщины: наша семья состояла из меня, бабушки, мамы и позже — сестры.

К мужчинам в нашей семье всегда было особое отношение и предъявлялись особые требования. Мужчины появлялись и исчезали, существуя в каком-то другом, параллельном мире. Я не ассоциировал себя ни с одним из них, у меня не было среди них примера, на которого мне бы хотелось быть похожим. Я всегда был единственным и самым важным мужчиной в моей семье.

О моем отце я знал только то, что он живет очень далеко на севере, он хороший, много зарабатывает и регулярно высылает алименты. Я познакомлюсь с ним позже, но это будет в другой, взрослой жизни.

Ещё был дед, но он исчез из моего окружения и жизни как раз в тот момент, как я начал понимать и запоминать происходящее. Его способность делать многое своими руками и любовь к этому возможно передалась каким-то образом мне. Он делал из очень плотного картона, старых открыток и слюды прекрасные шкатулки разнообразных форм, сшивая их цветными нитками аккуратно по краю.

Почти всё детство, которое я помню, я провел с бабушкой. Она вплоть до пятого класса провожала меня в школу и встречала после. Мы гуляли по городу, ходили в парк аттракционов, бродили вдоль берега Тобола. Иногда на пару недель уезжали отдыхать в санаторий-профилакторий «Лесная сказка», который летом был пионерлагерем, а зимой принимал и детей, и взрослых. Мы брали на прокат лыжи для прогулок по лесу, а по вечерам нас поили травяным чаем с чабрецом и витаминками. Бабушка заменяла мне тогда и маму, и друзей. Мы играли с ней в ЛОТО, пели песни из старого советского песенника и разводили хомяков. Хомяки плодились достаточно активно, и мы сдавали подросших в зоомагазин по рублю за штуку. Я всюду таскал с собой фотоаппарат и снимал бабушку во всех локациях, ситуациях и нарядах. Именно её снимков было больше всего в наших семейных альбомах и в тех стопках отпечатков, которые не попали в альбомы, а хранились в коробках и тех самых шкатулках, сделанных дедом, переезжая в течение жизни из шкафа в шкаф.

Но самое раннее детство, лет до пяти, большую часть времени со мной проводила мама. Я очень любил её, и только позже, когда стал старше и начал ходить в школу перешел в юрисдикцию бабушки. В это же время мне стало не хватать тепла и внимания мамы. Мама много работала и пыталась устроить свою личную жизнь — в нашем окружении появлялись мужчины и отнимали еще больше её внимания, которого так сильно недоставало мне. Но почему-то все её попытки были неуспешными, а бабушка всю жизнь «помогала» ей в этом, разными способами отваживая кавалеров и выражая свое недовольство ими.

Случай

Бабушка с мамой заботились обо мне как могли. Они покупали мне достаточно игрушек и книг. А еще были конструкторы, которые тогда были наборами болтиков, гаек и странных алюминиевых палок с отверстиями. На первый взгляд было совершенно непонятно, зачем всё это и что с этим можно делать.

Но мне нравились конструкторы. Я любил собирать модели самолетов и машин, склеивать их из бумаги по схемам из журналов «Моделист-конструктор» и «Юный техник». Ничего законченного и путного, что можно было бы поставить на полку у меня не получалось: мне не хватало терпения, и я часто не доводил дело до конца. Но сам процесс доставлял мне удовольствие.

Однажды, увидев в школе склеенную из бумаги модель самолета, я выпросил её у учителя на время под предлогом снять выкройки, склеить и собрать точно такую же. Я понимал, что у меня вряд ли получится сделать что-то похожее, но очень хотел попробовать или хотя бы на время получить эту модель. Я принес её домой.

Это был какой-то старый биплан типа кукурузника, с двумя поверхностями крыльев, которые располагались одно над другим. Он был очень аккуратно склеен и покрашен, и мне оставалось только завидовать усидчивости и мастерству тех людей, которым удалось собрать эту модель.

В тот вечер мама вернулась домой немного «навеселе», но не в настроении.  Узнав о моих оценках и о том, что я всё ещё не сделал уроки, она смяла руками этот хрупкий бумажный самолет у меня на глазах, сказав: «Пока ты не исправишь отметки, не видать тебе никаких моделек». Мне было ужасно обидно, безумно жаль этот прекрасный самолет и стыдно перед учителем, который доверил его мне. Было много слез.

На самом деле мама редко интересовалась моими успехами в учёбе. Она делала это как-то от случая к случаю, и не потому, что ей было реально интересно то, как я справляюсь, а как-то типа для галочки «я ж всё-таки мать». Не помню, чтобы она вникала в домашки и делала со мной уроки. Бабушка делала, мама — нет. Но тем не менее я всегда очень сильно любил её. И не стал после этого случая любить меньше. Я пугался, когда она внезапно куда-нибудь исчезала, я скучал по ней, я видел её поиски мужчин и проблемы с ними и иногда говорил ей:

«Мам, когда я вырасту, я обязательно женюсь на тебе»

Конечно же, я не сдержал своего обещания.

А сейчас, я знаю, тебе так же не хватает моего внимания, мам.

Сестра

Когда мне было 14, в моей жизни появилась сестра — Юлька. От другого отца, но это неважно: сестер роднее у меня не было. Далекие, двоюродные сестры и братья были всегда, но мы с ними виделись редко и никогда не были близки.

Рождение сестры внезапно сильно изменило жизнь нашей семьи, объединило нас всех и вернуло мне маму. Она прекратила поиски мужчин и снова стала много времени проводить дома и я был рад такому повороту событий.

Сестра стала моей фотомоделью с первых месяцев её жизни. Через пару лет стопки снимков с ней стали больше стопок с бабушкой и мамой. Во время купаний в ванной, на прогулках, в связанном мамой комбинезоне, в ящиках шкафа с моими принадлежностями для фотографий, в зарослях облепихи в саду, на деревенских проселочных дорогах и на центральных улицах Кургана.

Разница в возрасте была достаточной, чтобы можно было с натяжкой предположить, что я её отец. Мама, стесняясь прохожих, громко называла меня «сы́ночка», когда мы гуляли с Юлькой по городу: «А чтоб не думали, что я отхватила такого молодого папашу!». Мама выглядела достаточно хорошо для своих 37 лет, а у меня в это время уже начали расти усы.

У меня появилась семья, и я участвовал в жизни Юльки почти как молодой папа. Может быть, тогда я в какой-то степени исполнил данное в детстве обещание. Бабушка так и не приняла Юлькиного отца, он появлялся в нашей жизни периодически, но я не считал его своим отчимом.

Как и любому старшему брату, мне досталось достаточно много времени с ней, а ей — моего внимания и заботы. Мы стояли с бабушкой под окнами роддома, я гулял с коляской во дворе и таскал Юльку на руках на дачу. И снова стояли под окнами больницы или висели на трубке, созваниваясь с мамой, когда на первом году жизни у Юльки внезапно случилась очень тяжелая пневмония. Переживали за них и радовались, когда их выписали.

Несколько раз я случайно вывихнул ей руку, когда подкидывал вверх или крутил, взяв за руки. Но Юлька не помнит ничего из того периода, а помнит меня уже вернувшимся из армии. Когда я уходил, ей было чуть больше трёх лет.

Вернувшись из армии, я вскоре женился, начал жить своей жизнью, уехал в другой город. Но до ухода в армию успел почувствовать себя немного папой, ещё не познав женщины.

На следующей новогодней ёлке я играл одного из злодеев в облике ниндзя. Я выходил на сцену семенящей походкой в полностью чёрном, обтягивающем костюме, в чёрной балаклаве и с мечом в руках. Если бы меня увидели одноклассники, это стало бы поводом для насмешек и издевательств ещё на несколько лет. Но, слава богу, эти два мира никак не пересекались.

Последние классы — 9, 10 или 11, и очень насыщенный период — новые знакомства, новые места, новые впечатления. Но я с трудом вспоминаю подробности и детали, о которых мне хотелось бы рассказать. Все они рассыпаны в пространстве города и с трудом собираются в осмысленную мозаику — каждый кусочек где-то на своём месте и далеко от остальных.

Персонажи моего повествования — места и запахи, а также события и опыт. Никаких описаний людей. Никаких имён, никаких образов. Возможно, они появятся позже, но пока я только присматриваюсь к ним.

Я с трудом понимал людей и часто путал их имена. От этого сторонился и предпочитал общаться только с теми, от кого точно не ожидал никакой опасности. Я до сих пор иногда сомневаюсь, обращаясь по имени и очень редко обращаю внимание на цвет глаз собеседника. Общение с людьми доставляло всегда столько же удовольствия, сколько и дискомфорта. Я переживал по поводу каждой их реакции.

Обычный смех за спиной воспринимается так, как будто смеются именно над тобой. Ты оборачиваешься, они это замечают и начинают перешёптываться. И ты думаешь — «Точно. Надо мной». И ты не уточняешь, что произошло на самом деле. Тебе страшно и просто хочется провалиться сквозь землю. Но со временем ты учишься проще относиться к таким ситуациям и к людям.

Придя в театральный кружок, я стал понимать, что внимание окружающих может быть довольно приятным, когда они воспринимают тебя таким, какой ты есть. Это помогло мне немного поверить в себя, в свои силы, и начать чуть больше доверять людям и проявлять свои эмоции.

Но, находясь там, я всё равно держался на расстоянии, и продолжал наблюдать за окружающим как из той маленькой ложи с осветительными приборами, выхватывая лучом своего внимания каких-то наиболее интересных персонажей.

Я недолго продержался в этом ТЮЗе, я окончил школу и ушёл в армию, но театральный кружок зацепил меня достаточно сильно, чтобы потом вернуться в него, поступить в театральный институт и поработать какое-то время актёром. Позже, это увлечение детства возвращало меня в театр снова и снова в разные периоды жизни.