Рубрика: Дневник

Дворец пионеров — это два рядом стоящих здания. Старое здание в классическом стиле — портик с широким крыльцом и круглыми колоннами обращен на улицу с площадью и памятником Ленина. В этом здании на последнем этаже находился радиокружок.

Новое, конструктивистское — немного в глубине, за старым. В нем есть зал с театральной сценой. Ряды деревянных кресел обиты красным бархатом, самый настоящий театральный занавес, сцена с несколькими уровнями порталов и кулис, рампой и софитами.

Два здания соединены переходом. В этом переходе, который располагается на уровне второго этажа, был «зимний сад» — оранжерея с множеством комнатных растений, пальм и даже небольших деревьев. В деревьях я не уверен, но точно помню, что в переходе всегда было очень светло, тепло и влажно, и было много зелени.

Каждый «Новый год» в фойе нового здания, перед огромным советским мозаичным панно с изображением космонавтов, пионеров и голубей, ставили живую ёлку, и украшали её самодельными игрушками. Ёлка казалось мне огромной, как и панно, и фойе, и зал, и весь окружающий меня в то время мир.

И, как в любом советском ДК тех времен, в новогодние праздники здесь проходили театральные представления. И каждый год ребят из радиокружка звали помогать — нужно было освещать «пушкой» актеров, находившихся на сцене, и говорящих текст.

Нам открывали специальную дверь рядом с выходом на сцену, мы поднимались по узкой винтовой лестнице и попадали в крохотную комнату — ложу, в которой находилось несколько осветительных приборов и та самая «пушка» с узким направленным лучом, которая с нашей помощью следила за героями сказок.

Осветительные приборы сильно нагревались и пахли теплом, раскаленной пылью и краской. В зале всегда пахло свежим деревом, а в фойе ёлкой. Это было волшебное время, наполненное до краев атмосферой новогодних праздников.

В перерывах между выступлениями или репетициями мы тусовались в нашем кружке, и часто ходили по этому теплому переходу из одного здания в другое. И этот переход между двумя зданиями стал для меня переходом в новый мир.

Во время представлений мы пересекались с ребятами из театрального кружка, наблюдали за ними, и за тем, как они общаются друг с другом за кулисами.

Они были настоящие — открытые и эмоциональные. Странные и сложные, но красивые и выразительные. Интересные, с горящим взглядом и искренней улыбкой. Совсем не зная меня, они относились ко мне не так, как все, с кем я общался до этого. В них не было стремления казаться важными, не было снисходительных взглядов и пренебрежения. Они занимались любимым делом, которое их увлекало. И я понял, что это те люди с которыми мне хотелось дружить и быть рядом.

Через пару лет, в одну из этих новогодних движух я осмелился, подошел к их руководителю, и спросил — можно ли мне попасть к ним, и что для этого нужно? Она ответила:

— Да, конечно! Приходи после зимних каникул.
— Как, и никаких испытаний и вступительных экзаменов? Так просто?
— Никаких. Просто приходи.
— А если я не справлюсь?
— Справишься.

Итак, мама привела меня к дверям Дворца пионеров, и я выбрал радиокружок.

Канифоль

С приходом в радиокружок в моей жизни появился ещё один любимый и магический запах — запах канифоли. Канифоль делают из смолы хвойных деревьев и используют при пайке — она растворяет тонкую плёнку окиси и позволяет припою крепко сцепиться с медью проводов. Она плавится под воздействием нагретого паяльника, начинает испаряться и наполняет комнату очень густым и ярким запахом, похожим на запах ладана.

Занятия в радиокружке были неразрывно связаны с этим тёплым, сладковатым запахом. Он начинался ещё от лестницы, сгущался при приближении к дверям кабинетов, внутри которых всегда было тепло и уютно, даже в самые холодные зимние дни.

Дорога до кружка была небольшим приключением. Это дальше, чем школа: нужно было дойти до конечной остановки 30 автобуса за Дворцом железнодорожников, проехать три остановки, пройти пешеходный переход рядом с Главпочтамтом, открыть огромные, тяжёлые деревянные двери Дворца пионеров, оставить верхнюю одежду в гардеробе на первом этаже и — бегом греться на третий.

Детали

Мы изучали, как работают полупроводники, как устроены транзисторы и микросхемы. Подключали генератор переменного тока к осциллографу и смотрели, как выглядит синусоида. Разбирали и распаивали списанные приборы и собирали свои радиоприёмники, генераторы и усилители. Мир вокруг меня обрастал деталями и постепенно становился всё сложнее и интересней.

В 1986 году произошла авария в Чернобыле и стали популярны дозиметры:  многие стали переживать за качество привезённых с юга фруктов и овощей.

Используя счётчики Гейгера из старых списанных военных приборов, один из учеников кружка придумал и собрал простой дозиметр. Он не показывал уровень радиации, он просто издавал щелчок в тот момент, когда фотон излучения попадал в счётчик. Если его подносили к заражённому предмету, он попросту начинал чаще щёлкать или трещать. Этого было достаточно, чтобы определить, заражён продукт или нет.

Самое интересное в этом — я стал делать такие приборы на продажу. Мы продавали их через магазин «Сделай сам», получая от этого небольшую прибыль. Нет, это был не стартап и не моя идея, я просто делал то, что мне предложил руководитель.

Прибор состоял из батарейки «Крона», простейшего генератора переменного тока на одном транзисторе, трансформатора, намотанного вручную на ферритовое кольцо, который создавал высокое напряжение, необходимое для работы счётчика Гейгера, и небольшого динамика. Я разработал плату, компоновку, и всё это каким-то образом помещалось в футляр от зубной щетки. Я совершенно не помню, сколько стоил этот прибор и сколько штук мне удалось сделать — может, 50 а может, и больше, — но для школьника это был крутой опыт.

После руководитель кружка отправил меня на какую-то конференцию или конкурс в другой город. Я подготовил доклад об этом приборе и активности с продажей, рассказал, как мы его делаем, почему он важен, и даже занял на этом конкурсе какое-то, возможно первое, место. Эта была первая самостоятельная поездка в другой город, общение с совершенно незнакомыми и крутыми людьми, выступление на публике. К сожалению, я не помню, что это был за город. Возможно, Челябинск, а может и Свердловск.

Спорт

И, конечно же, мы учили азбуку Морзе. На крыше Дворца пионеров была установлена огромная антенна. В отдельном кабинете стояли радиостанции, с помощью которых можно было выйти в эфир, используя специальные позывные, и разговаривать с такими же радиолюбителями из других городов и стран с помощью азбуки Морзе или голосом. RA9RW — позывной руководителя кружка, а все это вместе называется «радиоспорт».

Уже позже, в седьмом классе, в школе появился единственный предмет, который я любил, понимал и по которому получал только пятёрки, — физика. В остальном школа, как и для большинства из нас, была тяжёлой каторгой с непонятными требованиями и знаниями без цели.

В класс «Г» попали ребята из не очень благополучных семей, те, кто сдали вступительные тесты чуть хуже тех, кто попали в «А» и «Б». Я был одним из них, но скромным и забитым, ребёнком без отца, которого до пятого класса в школу водила за ручку бабушка. Ей было просто скучно, а мне за это доставалась куча насмешек и издевательств.

И, так получилось, что радиокружок привёл меня в совершенно новый мир, полную противоположность того, в котором я жил.

До радиокружка был кружок по фото.

Где-то в четвертом классе мне купили фотоаппарат «Смена-Символ», и я стал ходить в фотокружок. Он находился в здании школы, на последнем 4 этаже, в дальнем углу дальнего крыла, напротив кабинета начальной военной подготовки. В кабинете НВП на стенах висели противогазы и страшные схемы, показывающие смертоносную силу ядерного взрыва, а за дверью напротив всегда было тихо, тепло, темно и уютно.

Из первой отснятой плёнки не получилось ни одного кадра. В тот день мы вышли на улицу, когда было еще светло, но последние кадры делали уже при свете фонарей — зимой темнеет рано. Школа стоит рядом с железнодорожным вокзалом а рядом с ним огромный старый черный паровоз с большой красной звездой и две старые водонапорные башни. Мы фотографировали их, и фотографировались на их фоне. Мы были увлечены, нам было весело, мы позировали, кривлялись и ходили по округе в поисках, что бы ещё снять, чтобы поскорей закончилась пленка.

Мой фотоаппарат не умел ничего делать сам, и все параметры я учился выставлять «на глаз». Определял выдержку и диафрагму, ориентируясь на погоду и время суток, наводил на резкость, прикинув примерное расстояние до объекта. Это давалось очень сложно, и пришлось потратить много плёнок, чтобы из 36 отснятых кадров можно было напечатать хотя бы несколько.

Нужно было научиться в полной темноте, на ощупь заправлять отснятую плёнку в проявочный бачок, не поцарапав эмульсию и не оставив на ней отпечатков пальцев. Смешивать химикаты при определённых температурах. После проявки, промывки и просушки плёнки так же аккуратно, сдувая каждую пылинку, переносить изображение на бумагу с помощью фотоувеличителя в тёмной комнате с красным фонарём.

После того как мы разобрались с настройкой фотоаппаратов, проявкой и печатью, пришло время вникать в освещение и композицию кадра.

Чтобы пройти через все эти этапы и получить отпечаток, который можно вклеить в альбом, необходимо учесть кучу мелочей. Ты никогда не знаешь, что у тебя получится. Увидеть в деталях окончательный результат можно только после того, как отснимешь всю плёнку, напечатаешь и вынесешь готовую фотографию из красной комнаты на свет.

Руководитель кружка был первым в моей жизни учителем, который обращал наше внимание на все эти мелочи. Он был так же, как и мы, увлечён фотографией и увлечён преподаванием. Благодаря тому школьному увлечению я становился внимательней к окружающему.

Он давал нам задания, одно из которых — найти памятник или бюст по адресу — улице и номеру дома — и сфотографировать его. Чтобы было правильное освещение, нужно было сделать снимок в определённое время суток и при определённой погоде. Так открывались новые места, о которых ты даже не догадывался, или просто не замечал, и становились постоянным сюжетом твоих фотографий.

Позже фотолаборатория, подобная той, что была в школе, появилась у меня дома. Родители постепенно купили мне все необходимые принадлежности, красный фонарь и простенький фотоувеличитель «Юность». Я устанавливал всё это в ванной комнате и запирался там, чтобы никто из домашних случайно не засветил фотобумагу.

Мне очень нравился запах плёнки и химикатов. Даже сам фотоаппарат был насквозь пропитан особым ароматом, который я никогда не забуду. Это смесь запахов натуральной кожи чехла, смазки, металла, краски и плёнок. Всё это было необычайно настоящим и осязаемым, а свет красной лампы погружал в магическую атмосферу превращений и химических реакций.

В этом до сих пор присутствует магия. Пойманный в камеру свет, последовательность определённых действий — и в твоих руках появляется немного искажённая копия реальности. Для меня эта копия особенно ценна тем, что она гораздо резче и содержит больше деталей, чем то, что я вижу сквозь линзы очков. С раннего детства у меня близорукость с астигматизмом, но я хорошо вижу вблизи, и мне нравится рассматривать детали, которые появляются на напечатанных снимках. Ты начинаешь лучше видеть этот мир и как будто бы лучше понимать. Он становится ближе, ты принимаешь его через эти снимки и все это становится частью тебя.

Фотобумага нечувствительна к красному цвету, а чувствительность фотоплёнки к нему слабее, чем к другим цветам. Поэтому можно печатать при красном свете фонаря и всё, что имеет в жизни красный цвет, в мире чёрно-белой фотографии превращается в чёрный.

Вся любительская фотография тогда была чёрно-белой. Во многих семьях, в том числе и в нашей, ещё долгое время были чёрно-белые телевизоры. Единственные яркие цвета, которые остались в воспоминаниях, — это яркая лимонная побелка стен нашей квартиры и этот красный фонарь.

Мое детство прошло в городе Кургане, в его дворах, стиснутых хрущевками-пятиэтажками, рядом с железной дорогой пропитанной запахом шпал, свистом поездов и гулким эхом ночных перекличек диспетчеров. В детстве я думал, что это самый большой и прекрасный город. Других я не видел.

Он был наполнен — у каждой улочки было свое настроение. Совершенно непонятно, как были связаны настроение и место, но часто, погружаясь в какое-то состояние или эмоцию, я мысленно оказывался на определенной улице или в каком-то дворе.

Яркое настроение было у короткой улочки, которая протянулась от Центрального вокзала до Пригородного — она всплывала в памяти, когда мне было грустно или страшно. Чуть веселей и светлей была параллельная ей улица Коли Мяготина, и совсем другое настроение было у центральной улицы — Горького, проходящей через главную площадь, на которой, конечно же, стоит памятник Ленину и Дворец пионеров. Она была уютная, праздничная и теплая. Позже я провёл на ней много приятных и интересных часов, и с ней связано большинство теплых воспоминаний. Еще через несколько кварталов была река Тобол, а за ней — дачи. Примерно на этом город для меня заканчивался.

6 подъездов с лавочками и пенсионерами на них, помойка, чей-то чужой садик, две трансформаторные будки, теплотрасса, один пешеходный переход, длинная диагональ двора — и ты в школе. Дорога от школы до дома и обратно состояла из грязи под ногами и фантазий. Иногда я ловил себя на том, что не помню перемещение по ней. Я просто обнаруживал себя дома или в школе, а что было в промежутке, неизвестно. А зимой было очень скользко и холодно.

Воспоминания из разных локаций не синхронизированы и принадлежат только им. Как будто, перемещаясь в новое место, я проживал другую жизнь. Я никогда не вспомню, что происходило в школе, в те времена, когда я начал ходить в радиокружок.

Помню только, как мама привела меня в конце лета к большим квадратным колоннам Дворца пионеров, на которых висели плакаты со списками кружков и секций, и сказала: «Вот, выбирай».

— Какое у тебя самое первое воспоминание?
— Надо подумать. Это что же, первое, что приходит в голову?
— Нет. Первое воспоминание.
— А! (Пауза.) Нет, не получается. Всё это было так давно…
— Ты не понял меня. Что вспоминается первым, после того как всё забудешь?
— Понятно. (Пауза.) Я что-то вопрос забыл.

© Том Стоппард, «Розенкранц и Гильденстерн мертвы», 1966

Сквозь шум, помехи и посторонние мысли постепенно проступает далекая, черно-белая картинка, которая могла бы быть тем самым первым воспоминанием.

Зимнее морозное утро, снег и яркий солнечный свет. Мама держит за руку — мы идём в детский сад. Солнце напротив, почти на горизонте, где-то над заборами и греет замёрзшие щёки.

Все воспоминания привязаны к определенным локациям в пространстве города — у каждого воспоминания есть свое место и своя атмосфера. Мысленно погружаясь в них, я наблюдаю как всплывают детали, но чем старше воспоминание, тем сложнее определить, что в этих деталях настоящее, а что нет. Со временем всё прошедшее обрастает фантазиями, достраивается рассказами родственников или друзей, дополняется их отношением, трактовками и представлениями обо мне.

Самое настоящее и честное — это ощущение важности происходящего и моей исключительности. Пока я еще ребенок и за всем, что случается рядом со мной, стоит что-то большее. Мир наполнен тайной, и эта тайна присутствует во всем и проявляется в молчаливом бездействии окружающих меня вещей.

Всё превращается в ритуал и обретает какое-то особенное предназначение.

Обычная игра в ляпы внезапно становится частью плана по спасению мира. Зарытые в землю «секретики» обладают тайной, гораздо большей, чем просто фантики от конфет, спрятанные под осколками разноцветных стекол. А молодые весенние почки деревьев могут дать тебе суперсилу или излечить от страшной болезни. Ведь никто до тебя не ел эти почки, а ты ешь — и что-то должно обязательно произойти после этого. Что-то важное. 

Это детское восприятие мира — самая ценная, из утраченных суперспособностей. Сейчас я пытаюсь вернуть её и примирить с моим текущим настоящим. Понять, что же стояло за всем, что случалось рядом. В чем была причина этого ощущения наполненности и завершенности.

—

Одни из самых ранних и ярких воспоминаний: первая потеря — забытый на горке автомат, первый вопрос — «Зачем?» и первая влюблённость, которая почему-то пришла во сне.

С автоматом всё просто: я его потерял и очень горевал по этому поводу. Я не помню откуда он взялся, но я был очень рад ему, играл с ним всё утро, и оставил его на горке, на детской площадке, когда всех позвали на обед. Он был на батарейках, издавал звуки выстрелов, мигал красной лампочкой на дуле, а внутри что-то двигалось. Когда я о нем вспомнил и мы пошли его искать, его уже нигде не было. Мне было очень жалко и обидно. Хотя, возможно, это была даже не моя игрушка. Не исключено что именно по этому, он и исчез.

Первый вопрос я помню чуть более детально. Это было там же, на той же площадке, в детском саду. Среди деревьев, песочниц и горок стояла машина сваренная из прутьев и листов железа, покрытая несколькими слоями облупившейся краски. Наверное это был кабриолет, потому что вместо крыши у неё была только рамка. Своими колесами она ушла глубоко в песок, а холодный и тяжелый руль можно было бесконечно крутить в ту или другую сторону. Пара детей сидели на пассажирском сиденьи, а я — за рулём. Я куда-то мчал, изображая рёв мотора, вез своих пассажиров, но в какой-то момент поднял голову вверх и за рамкой отсутствующей крыши я увидел небо и смыкающиеся надо мной ветви тополей. Я замер, и откуда-то возник вопрос — «Зачем?».

Зачем я издаю эти звуки? Куда мы едем?
Зачем вообще всё это сейчас происходит?

Но мои пассажиры начали беспокоиться и возвращать меня к жизни:

— Эй! Ну ты чего? Поехали, мы же опоздаем!

Я не придумал тогда ответов на эти вопросы, и кажется, что я до сих пор продолжаю эту простую и понятную игру — подражать взрослому миру, надеясь, что в этой игре, или в этом мире, все-таки есть смысл. И когда-нибудь он обязательно нам откроется.

Про влюбленность — в другой раз.